Удивительное Существо, Охотник, Ворон и другие. Картины

Один из читателей подсказал: «выложите отдельно описание картин. Иногда хочется перечитать, а найти не всегда получается». Мне идея показалась хорошей. я собрал все описания всех картин (вроде, всех )) со всех глав из всех частей. Издатель считает, что нарисовать то, что описано так, как это описано, вряд ли у кого получится, но если кому удастся, включим в книгу.

Решение Христа (Ян Рубенс)

(так я и не переделал его во ВТОРОЕ РЕШЕНИЕ. Надо будет…)

Эта картина Рубенса вызвала в мире шоковую реакцию. «Решение Христа» было высотой шесть и шириной три метра. Он писал ее в другой стране. Всего год. И завершил в день, когда ему исполнилось двадцать девять. Представлять картину Эльза предложила в столице, в одном из самых престижных и древних музеев страны. Предложение было принято. Из самой отправки полотна спецрейсом в сопровождении охраны из восемнадцати человек, было создано настоящее событие, которое осветили все средства массовой информации. Издания и телеканалы, специализирующиеся на освещении событий культуры и искусства, командировали своих журналистов в столицу со всей страны – на первое представление новой картины.

Однако, первое интервью Рубенса по поводу «Решения Христа» появилось, все-таки, в Итальянском журнале «Arti Figurative»:

«Самым сложным было лицо. Я изначально задумывал изобразить на нем такое чувство, глядя на которое зритель мог бы понять весь эмоциональный путь Христа. Смирение – терпимость – удивление – разочарование – раздражение – гнев. Конечно, люди не будут так четко формулировать весь этот путь, но, глядя на лицо моего Христа, они поймут, что он пережил, прежде, чем принять то Решение, о котором написана картина. Я не собирался вписываться в какие бы то ни было каноны изображения. Более того, я готов к осуждению, со стороны как православной церкви, так и католической. Я готов к обвинениям в попрании религиозных ценностей, но я изображал свое понимание Иисуса и человечества. Да, я изобразил, в принципе, избитый сюжет Второго Пришествия. Но я не религиозен, и эта картина тоже, скорее психологическая, философская, нежели религиозная. Я не стремился к иконотворчеству. Для меня главным было передать в картине свое ощущение нашего общего будущего. Я это сделал. До меня так его еще никто не изображал».

Больше о Решении никто ничего не знал. Картину не видели даже Холостов и Эльза, которым Ян всегда показывал свои работы до официальных представлений. Все ждали………

Люди стояли почти так же. «Скандал… скандал…» – доносился шепот с разных сторон. Гости переговаривались быстро и возбужденно. «Церковь будет недовольна», «это богохульство», «его обвинят в ереси». Эльза пробилась поближе к картине, выбрав место, где было меньше всего знакомых затылков, и, наконец-то подняла голову… господи… Рубенс… что ты сделал…

Но восхищение высоким искусством охватило ее ненадолго… Надо сегодня же найти здесь Нью-Йорк и Париж и устроить между ними торги – у кого из них будет выставляться Решение в первую очередь. Да, здесь еще Лувр. По спискам, они зашли и утром говорили мне, что собираются на фуршет. Наши музеи… в конец очереди! Обойдутся! Это будет им наказанием за все его мытарства… Нельзя быть такой злой, дорогая Эльза, — говорила она сама себе. И тут же парировала, — Если бы я не была такой, Рубенс не был бы известен сейчас всему миру. Я всё делаю правильно…

Фигура Христа занимала почти все полотно. Позади – только фиолетово-серое небо в тучах, внизу – за Христом – люди – какой-то невнятно кисельной массой. Он — в черном одеянии монаха… Но это он. Рубенс взял традицию изображения лица из эпохи возрождения – утонченное, почти женское. Ветром растрепал ему пшеничные волосы, но глаза сделал темными. Вглядевшись в эти глаза, в брови, в складку на лбу, Эльза различила в лице Христа черты человека, который уже дважды спасал жизнь автору… О – да… это – настоящая благодарность… Артур еще не видел… И, почему-то вздохнув, она начала протискиваться к двери, чтобы пройти обратно к Яну.

— А если бы картина была названа как-нибудь вроде «отчуждение монаха»?

— Тогда, наверное, этот «монах» нес бы на себе печать Христа. По крайней мере, мы бы это ощущали.

— В этом и есть суть гениального произведения – мы можем почувствовать смысл изображенного.

— Он предупреждал в «Arti Figurative», что его могут не понять.

— Но это очень энергетично…

— Это смело.

— Вы правы, — церковь будет возмущена.

— Не думаю, что католики вступят с ним в спор… хотя, совсем недавно им удалось запретить фильм…

— Если бы он избежал в названии имени Христа, он избежал бы возможных религиозных баталий…

Нечто подобное звучало на всех языках. Журналисты начали потихоньку растекаться по залу, в поисках комментариев. Уже через несколько часов в мире начнут выходить первые публикации:

«Это удивительное произведение – по силе передаваемой им энергии, по богатству светового решения. Здесь только оттенков серого более двадцати! Меня поразило, насколько господин Рубенс сумел разнообразно и прочувствованно передать богатство холодной гаммы цветов. В теплых тонах написано только лицо и руки Христа, и именно они являются триединым центром картины – и в эмоциональном и в цветовом плане. Я считаю, что это прекрасный образец религиозной темы в нерелигиозном искусстве! (Главный реставратор музея Прадо, Вена)»

«Этот Иисус довлеет над вами. Он НАД вами, как, наверное, и должен быть Иисус. Мне кажется, что господин Рубенс пытался передать те изменения, которые человечество сумело вызвать в Христе. Те внутренние преобразования духа Христа, на которые его человечество вынудило. Если мы говорим о психологизме картины, то, я считаю, замысел автора ясен, а значит, полотно удалось. Я не думаю, что стоит воспринимать эту картину как несущую религиозный смысл. Здесь речь ведется о некоей нестабильности, о масштабах этой нестабильности, о бренности всего сущего и о возможных изменениях непреходящего. Иисус Рубенса как будто предупреждает нас о том, что даже терпение терпеливого имеет пределы. Но это внутренний образ каждого из нас. Это не религиозный образ. (Директор Национальной Художественной Галереи, Дрезден)».

«Первым делом ты смотришь на лицо и руки… И этот крест, который буквально отшвыривает Иисус в людей, оставшихся внизу позади него, производит, конечно, несколько угнетающее впечатление. И надорванная библия с измятыми страницами в другой руке… Здесь звучало много мнений о том, что картина вызовет отрицательную реакцию церкви в совершенно разных странах, и я с этим согласна, это может произойти. Да, получается, что Иисус Рубенса, как бы сам отвергает все религиозные ценности, все вековые традиции. Он делает страшную вещь – он отрекается от человечества. Он швыряет крест в людей – не оборачиваясь, не глядя на них, то есть его совершенно не волнует больше ни их настоящее, ни их будущее… И – опять же – он мнет библию. Его правая рука вот-вот швырнет измятую книгу в другую сторону. Не будем забывать, как много веков противники официальной церкви говорили о том, что вера не может держаться на библии, поскольку библию писали люди… Здесь есть этот мотив. Христос уходит, оставляет людей. Может быть, это богохульство, но эта идея сейчас подспудно ощущается во всем мире – идея чрезмерного испытания терпения Бога. Люди слишком рассчитывают на его всепрощение… (главный редактор журнала «Œuvre D’art`», Париж)»

«Это, безусловно, религиозное полотно. Да, оно идет вразрез со всеми церковными ценностями – и в плане философии, и в плане изображения. Но в данном случае художник сразу прибег, если так можно выразиться – к услугам «исторического» адвоката. Видите, в левом углу маленькая фигурка монаха на коленях? В левом, не в правом. В правом – вся человеческая масса. А эта фигурка с выбритым затылком выписана очень четко. Знаете, кто это? Это Фома Аквинский! Я не знаю, сделал ли это Рубенс осознанно, или интуитивно, но его картина может сыграть в обществе и в истории ту же роль, что сыграл трактат Аквината восемьсот лет назад. Я не удивлюсь. Если у Рубенса будут проблемы с церковью, я буду на его стороне… (директор издательства «The Art», Лондон )»

ОХОТНИК (Ян Рубенс)

Как это часто бывало с Рубенсом — в самые страшные моменты организм его стремился отключиться… Он слег с температурой под сорок. Все грешили на его побег в холодную погоду. Концерты были под угрозой. Холостов всё время рвался поговорить. Артур не пускал никого, кроме врача… Так прошло двое суток… На третью ночь Рубенс встал. Его шатало, температура по-прежнему не спадала. Он не знал, что Костя уехал. Но ему было сейчас — все равно… Он решил, что скажет… Давай считать, что не было разговора… Его не было… Ты не швырялся в меня бутылками… Ты не бежал за мной под дождем… Не ловил меня над асфальтом… Не прижимал меня к себе в машине, не обнимал мою голову, не целовал мои волосы… Ты не говорил… Ты ничего не говорил…. И я ничего… Никто — ничего… Он одевался, шатаясь… Не было. Не было ничего!

В мастерской Ян раскидал рамы и заготовки, и достал из угла недописанную картину… Сорвал с нее покрывало, развернул к себе… Я дорисую тебя… Я дорисую тебя, сволочь! Я не могу… Но я тебя дорисую!

Он работал всю ночь. Под его кистью оживали, наконец, мышцы и сухожилия… Кожа начинала дышать… Тело обрело позу… Он теперь точно знал, что будет на этом холсте…

Этот профиль он не сможет забыть или спутать с чужим. Я дорисую тебя! Цедил он сквозь зубы, стирая рукавом слезы. Да, он остался одетым, не снял даже рубашку. Я тебя дорисую! И он почти до крови закусывал губы. Костя! Я хочу тебя ненавидеть… Он вложил ему в руку лук. Зарядил лук стрелой. Заточил острие так, чтобы прошло насквозь, чтобы пробило череп. Провел идеально ровную линию. Стрела вот-вот будет пущена… И она вонзиться — идеально — между глаз. Этому волку… Чертов профиль! И пальцы. Длинные, крепкие. Уже отпускающие тетиву.

Он ломал кисти, кричал на картину, падал в ноги Одину, умолял Юдифь отрубить ему голову… Чтобы не думать. Чтобы не представлять. Чтобы не мечтать. Он мешал совершенно немыслимые цвета… Ты отпустишь меня, когда я дорисую тебя… Ты отпустишь меня! Он знал, что не отпустит… Но так хотелось верить………………..

На вершине горы — человек и волк. Красивейшее животное… Еще мгновение, и оно будет лежать, сраженное идеально заточенной стрелой. Это та самая тысячная доля момента, когда уже всё решено… Но сознание пытается бороться… Оно так не хочет, чтобы всё оказалось решено…

Но пальцы на тетиве уже разжимаются. И стрела уже начала свой полет. Еще невидимый глазу. Но она уже пущена. И нет зла в ее сердце. Но… волк должен будет упасть. Всё равно… Они так близко… И становится ясно — стрела пройдет навылет. Прошьет насквозь волчий череп…

Охотник был почти голый. Он стоял чуть спиной вполоборота. Только повязка закрывала его бедра. Лук был грубым, но колчан — аккуратным, а оперение стрел — богатым.

Далеко внизу за ними открывался вид бесконечных холмов, долин и гор, с редкими струйками дыма — от костров или небольших домов… И солнце стояло высоко… А тетива была отпущена… И стрела начала свой полет…………

Фигура охотника была прописана с такой подробностью, что можно было разглядеть выступающие вены на руках… И пальцы, уже отпускающие тетиву… Волк всегда казался Холостову важнее. Его судьба решена… Значит, он важнее… Его глаза буквально светились, горели… Шерсть стояла дыбом, но он еще не успел полностью оскалиться… Он не успеет себя защитить… Он будет убит… Да… Волк всегда казался главным……………………

Рубенс готов был воевать, — Но ты был рядом! Ты остался рядом! И ты не стал голубым! Это плохо? Плохо!? Скажи мне! — глаза его кричали, но в темноте и в окно: Хватит! Хватит! Не вороши… Стрела была выпущена… И волк убит… Он убит. И он уже не оживет… Откуда-то из глубины сознания Рубенса вылетела стрела… И Охотник подошел к упавшему животному, присел на корточки. Положил руку на жесткую шерсть… Уже не билось сердце… Это была мгновенная смерть. Волк не успел даже закрыть глаза… Возможно, он даже не понял, что его убили… Но почему тогда он смотрит все так же Охотнику в глаза? Почему он смотрит в глаза? И в глазах его — удивление… Всё он понял… Охотник гладил жесткую шерсть. Красивейшее животное. А потом закрыл ему глаза… Я бы не убил тебя… Но ты был так близко… Это было очень опасно… И я — испугался…

Только Рубенс знал тайну этой картины… Нет, нет, тайна была не в том, что Охотник писался с Кости, нет. Тайна была в том, что вместо Кости Рубенс должен был нарисовать себя.

Удивительное существо. (Ян Рубенс, Рокуро Кимура)

Из-под его пальцев стремительно вырывалась на бумагу фантастической формы чешуя несуществующих морских животных. Он как всегда рисовал так быстро, что Яну казалось, будто он смотрит ускоренную запись. Потом замирал на какое-то время, низко опуская голову и закрывая глаза, как будто разглядывая что-то внутри себя. И снова будто просыпался, и опять пальцы его заставляли карандаш творить чудеса.

Кимуре опять не нужна была реальность. Он словно специально избегал её. И когда рисовал вот так, из воображения, лицо его становилось светлым. И даже странная поза не мешала ему рождать новый мир. Он стоял перед растянутым на распорках огромным листом, наклонившись вправо почти на девяносто градусов, слегка согнув правую ногу……………….

Еще через четыре часа на двухметровом хлопковом листе готовилось к бою невероятное и прекрасное… чудовище. Это было нечто, сотканное из нескольких десятков разных существ, собравшее в себя всё прекраснейшее от существующей морской фауны — от почти кружевных плавников до щупалец осьминогов. Каждая чешуйка на его грандиозном теле была отрисована с такой нежностью, что Рубенс опять испугался — сможет ли Кимура ПОВТОРИТЬ это на холсте?

Длинная шея изогнута и повернута. Пасть раскрыта. Глаза сощурены. Он знал, что его убьют…. В нижнем углу и по всему нижнему краю листа стали появляться маленькие уродливые мутанты…

— Я хочу, чтобы здесь были люди, — Кимура беспомощно опустил руки… — Здесь не должно быть больше животных.

— Что ты хочешь? — Рубенс подошел к листу.

— Эти уроды внизу — это гибриды людей и вещей. И они должны быть настоящими, а не карикатурными… — Кимура бросил карандаши на пол, — Но я даже придумать не могу, что здесь может быть!

— Скажи мне, я придумаю. Например?

— Например… я хочу, чтобы у человека вместо рук были вилки… Или вместо глаз — отвертки. Или вместо ног — кувалды… Но всё это глупо… А я хочу в духе Босха… Но не животными, а с вещами!

— Да… Жизнеутверждающе…

— Люди — они убивать его пришли… И они его убьют…

— За что?

— За то, что он другой… И такой красивый… — Рокуро нежно провел пальцами по своему чудовищу, — Прости меня………………..

И тут она увидела огромный лист на стене…

Красная, золотая, зеленая, оранжевая тушь и уголь превратили Удивительное Существо в невероятное Божество какого-то параллельного мира. Его большие, но прищуренные зеленые глаза смотрели прямо на нее. С укоризной, с сожалением, с непониманием. Его шея была изогнута как лебединая, и чешуя на ней сложилась в изгибах, как перья. Божество сияло и сверкало с листа. Еще чуть-чуть — и оно взмахнет плавниками, и выплывет прямо в комнату, всколыхнув голубую тушь воды. Ему кто-то молился внизу листа, кто-то целился в него, кто-то грозился из-под воды. Но он замер, застыл в этом резком движении поворота. Глядя в никуда и на всех сразу… С укоризной, с сожалением, с непониманием………………..

— Вот это главное, — и Эльза одним шагом назад, открыла всем обзор. И Артур развернул рулон…

Ни единого звука не издал ни один затвор фотоаппарата. Было слышно, как тихо шуршит скотч, закрепляя нижний край огромного листа

В зал смотрело — Удивительное Существо. Изогнув свою прекрасную сильную длинную шею, блестя ослепительной золотой чешуей сквозь голубую тушь воды. Словно держась на стене, разведя как крылья свои полупрозрачные плавники, и обвив длинным хвостом скалу. Его пронзительные зеленые глаза вырвались из замысла. Они смотрели с вызовом, с гордостью, с готовностью отразить любой удар. Они смотрели на каждого. И белоснежные клыки в полураскрытой пасти были такими острыми…

Но Рокуро увидел другие глаза. Они смотрели на него с радостью. Удивительное Существо увидело мир. И оно было так радо, что ещё не убито. И что хозяин — с ним. Что все смотрят. И что оно — поразительно! А Костя был прав… Его нельзя убивать…

— Вот, господа, ради чего мы здесь собрались, — нарушила Эльза минуту молчания, выведя всех из оцепенения. И, наконец-то, защелкали затворы. Они щелкали и щелкали. Вздохи и возгласы поднимались то с одного ряда, то с другого.

Монастырь. (Рокуро Кимура)

Захотелось думать о чем-то светлом…. Впервые за восемь лет жизни в этой стране Кимура захотел нарисовать самое светлое, что было в его жизни! Он никогда не рисовал монастырь. Он как будто боялся, что если нарисовать, то он уйдет изнутри, исчезнут воспоминания, переселившись на бумагу. И не будут греть его больше. И ему придется таскать эти рисунки с собой повсюду, — чтобы смотреть на них, когда захочется отогреться… А сейчас… Ему больше не было страшно…

Он взял самый большой лист, который у него был… Карандаш? нет… Он выбрал самую тонкую кисточку. И кирпичную тушь. Да… больше не было страшно. Совсем…

А потом он пошел с этим рисунком будить Рубенса. Ему нужны были люди… Здесь должно быть много людей…

На подиуме лежал большой лист. На листе, с высоты птичьего полета, Эльза и Костя увидели на вершине плоской горы группу зданий — воздушных и кружевных, со множеством колонн, балконов, террас, с витиеватыми козырьками и многоэтажными крышами. В окружении удивительных, таких же кружевных деревьев с изогнутыми стволами. Зданий было семь. А прямо на краях обрывов, чуть ниже, были большие квадратные площадки, обнесенные низкими причудливыми заборчиками.

На площадках стройными рядами застыли в одинаковых позах люди. Они были совсем крошечные, потому что птица, которая смотрела на них, летела очень высоко…

— Я рисовал людей, он показывал позы. На этой площадке — триста человек. На этой — сто семьдесят.

Эльза и Костя разглядывали почти ювелирную работу. Можно было различить узоры на колоннах. И узлы — на поясах кимоно…

— Это все — за одну ночь?

— Я не знаю. Он принес это сегодня. На листе уже много чего было. Горы. Здания, деревья. Много узоров было… Он попросил нарисовать людей…

— Это — монастырь? — Эльза наклонилась так низко, как будто хотела войти в лист, оказаться там…

— Да… Это тренировки, — Рубенс задумчиво смотрел на рисунок, — Знаете, что меня поразило? Мы работаем одновременно… Так вот, пока я размножал этих бойцов, он рисовал узоры — стоя сверху рисунка…. Ему, оказывается, все равно, — слева направо, сверху вниз… Он всё равно нарисует. Я с ним работаю почти два года, и не знал этого… И сегодня он почти не разговаривал…

На одном из балконов сидели четверо мужчин. Они были тоже крошечные, но можно было понять, — они наблюдают за площадками. Кто эти маленькие человечки для Рокуро?

— Откуда был этот вид на монастырь? — решила Эльза перевести свои мысли в работу.

— Это было глазами птицы, — ответил Ян.

— И что это за птица, известно?

— Кимура сказал, что это — ворон.

Ворон. (Рокуро Кимура)

А потом он принес нечто совсем другое… И долго не решался развернуть… И Косте пришлось почти силой забрать внушительного размера рулон.

Кимура принес большого, иссиня черного, блестящего Вóрона…

Он как будто вышагивал с листа, вытянув шею и приоткрыв клюв. Он начинал уже расправлять крылья. Он слегка повернул и угрожающе наклонил голову. Его когти сминали тяжелую бархатную скатерть на столе, где были разбросаны листы с текстами и нотами. В большом камине полыхали дрова, левее позади него. И из-за этого пламени все остальное было в полной темноте. И только Ворон был освещен. И листы с нотами. И у самого камина лежала перевернутая клетка с открытой дверцей.

Этот Ворон… Еще чуть-чуть, и он вылетит в комнату. И размозжит любую голову, если будет надо. Он на это готов. Он недобрый, неспокойный. И он будет нападать, когда вылетит из картины… Он — будет нападать. Потому что больше — он не в клетке. И за эту клетку он будет — мстить…

— …И этого Ян не видел? — Костя смотрел в блестящие черные глаза большой черной Птицы, и не хотел признаваться… Что он видел в этих глазах? Кого — он видел в них?

— Никто не видел. Это — только тебе…

Ворóны. (Рокуро Кимура)

— Обожаю рисовать ворóн, — неожиданно сказал Рокуро. Костя уже начинал привыкать к непредсказуемости его поведения.

— Почему?

— Они флиртуют со мной… — и Рокуро улыбнулся каким-то своим воспоминаниям, — Вороны — самые умные птицы. Они у человека учатся. Знаешь, — и он, наконец, оторвался от рисунка, глядя куда-то в угол комнаты, — Я рисовал одну, в парке. Она меня увидела и такие вычурные позы начала принимать! Прямо глазки мне строила. Потом каркать стала, — и он опять улыбнулся, — И другие прилетели… Я всё рисовал, рисовал, а они все по-настоящему так кривлялись! Так было забавно… А потом начали летать надо мной — низко так! — Кимура поднял руки, показывая, как именно низко летали вороны, — Представляешь, они смотрели, как у меня получается! — и он посмотрел на Костю. В глазах его была почти нежность. К воронам… — Я рисунки возле себя складывал, складывал, а потом вижу краем глаза — верхний как будто поехал куда-то… Ворона его тащит! — и он развернулся к Косте уже всем телом. Муха улетела, — Я тогда сделал вид, что ничего не замечаю. И она его утащила! — он в голос рассмеялся, — Не знаю куда. Улетела с ним — с большим листом. И другие — за ней… А первая осталась, всё прыгала и каркала. Вроде как — вернитесь все, сеанс еще не закончился… Представляешь?

— Нет, — честно ответил Холостов, — Но это очень круто. А рисунки эти остались? Ты ж по одному листу не делаешь…

Рокуро поднял вверх указательный палец и молча выскочил из комнаты. Вернулся с большим рулоном и начал разворачивать перед Костей один за другим большие тонкие, кремового цвета, листы для зарисовок.

Серая, с черными крыльями и черной головой, с блестящими глазками птица вытянула вниз шею, приоткрыла клюв, и раскрыла одно крыло. Черный хвостик распушила веером — как могла широко. А вот — она же, но уже вытянулась почти по стойке смирно, и клюв прижала к груди. А здесь как будто кланяется. А вот тут — уже явно другая — показывает спинку и оглядывается… Птиц было много. Очень много. И они, оказывается, были такими красивыми… Костя тоже начал улыбаться.

— И сколько ты их так рисовал?

— Не знаю, часа два, наверное… Нет… Правда, не знаю………

В три часа они развешивали по стенам ворон… Странных птиц. Умных птиц. Оказывается, — красивых.

Через день Рокуро принес несколько новых рисунков. Вороны уже не кокетничали. Они смотрели внимательно. Они — слушали Костину музыку.

Потом он принес ещё. И ещё… И на стенах в Костиной спальне уже совсем не осталось кокетства. Вороны оказались серьезными… Они нападали на кого-то, защищали свои гнезда, кружили над одиноким деревом в поле, расправляли крылья, чтобы сесть на спинку стула, стоящего на крыше. Выгибали шеи на городских антеннах, готовились взлететь, вытягиваясь и наклоняясь вперед. Они кружили высоко-высоко над городом. Это были уже другие птицы. Им было не до кокетства.

Удивительное Существо, Охотник, Ворон и другие. Картины: 3 комментария

  1. Уведомление: РАВНОВЕЛИКОСТЬ И ЛЮДИ-КРЕПОСТИ | Ян Рубенс

  2. Картины изумительны! Они словно отдельные персонажи.
    Интересно, а у них есть прототипы, образно говоря, или это исключительно ваша фантазия, Ян?

    Нравится

Высказаться

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s